TOTA GUERRA ÉS SUÏCIDA!

    << всё это было, было, было...>>* A. Block
                         * " Tot això era, era, era... " A. Block

Camps sembrats de mort,

antany plens de vida,

Camps que sembren mort,

collim cadàvers.

Amagats en la natura,

entre branques d'arbres,

sota les fulles mortes,

caigudes al terra.

Camps sembrats amb morts,

collim records

                    [ perduts.

<< No morirem fins ser vençuts!

No serem vençuts fins que morim ! >>

Camps ara sembrats de mort,

i antany tan plens de vida,

Entre el malèfic silenci mortífer
el bosc com un gran cor crida :

                 
-Tota guerra és suïcida !
                                                               

La mort d'un poeta

                                                                                                                   A V. V. Maiakovski. 

Des d'un racó

de l'habitació

veig com

dos operaris dels serveis

mèdics,

examinen el meu cos quiet

i solitari

que reposa al bell mig de la cambra.

I després de prendre'm el canell

i decretar la irrevocable manca

de pols,

declaren amb veu forta i segura :
                                              << ÉS UN CADÀVER >>.

Cap dels dos operaris sembla preocupat,

                                           la seva feina els ha educat.

Miren al voltant s'encongeixen d'espatlles

i de sobte una pregunta els hi apareix :

<< Qui és la víctima ? >>.

I miren al voltant i descobreixen tres ampolles

                                                                  buides,

dues samarretes tacades , llibres oberts

                                               amb pàgines trencades.

Tot seguit introdueixen les seves sarnoses mans

a les meves butxaques, el meu cos ja no es mou ,

buit de vida.

Qui era aquest home ?

Ningú no sap que era el gran poeta

                                                   EUDALD FERRER.

S'inquieten de desconèixer la identitat,

no hi ha cap document al meu robatge.

Tampoc a l'armari, ni a la taula,

ni sota el llit, ni a la butaca ,

ni a la cuina.

Tothom pot triar el dia de la seva mort.

Desconcertats els operaris marxen,

després de mirar-me amb fàstic.

Si m'haguessin escopit

haguessin netejat alguns dels meus actes.

Em quedo sol, amb el meu cadàver.

Tot és una il·lusió, després d'haver viscut

en una presó, he pogut morir

                                                      LLIURE.  

Bukowski, In this city now, n to lean back into it

in this city now-

wives'heads are

battered

against kitchen

walls

by unemployed

butchers.

Pimps

send out their

dreary and doped

of tired

girls.

Upstairs a man

pukes

his entire stomach

into a

wastebasket.

We all drink

too much

cheap wine.

Search for

cigarettes.

Look at our

mates

across

tabletops

and wonder why

they became

ugly

so soon.

We turn our

TV's on

searching for

baseball games

soaps

and

cop shows.

But is only

the sound

we want

some minor

distraction

nobody cares

about

endings

we know the

end.

Some of us

weaken

some of us

became

sniffers of

Christ .

Some don't.

To know anything is

to score

and to score

is

necessary

that's

baseball

and that's all

the rest

of it

too.

Ara mateix en aquesta ciutat :

Carnissers

sense feina

propulsen

els caps de les seves dones

contra les parets

de la cuina.

Xulos-putes

treuen a passejar

tristes i drogades

tropes

de noies

cansades.

Al pis de dalt un paio

vomita

sencer el seu estòmac

dins d'una

paperera.

Tots bebem

massa

vi barat.

Busquem

cigarros.

Mirem les nostres

parelles

per sobre

la taula

i ens preguntem

perquè

s'han fet lletges

tan d'hora.

Encenem la

tele a la

recerca de

partits de beisbol

telenoveles

i

series de

policies.

Però només

volem

el so.

Alguna petita

distracció.

Ningú es preocupa

pels

finals.

Ja coneixem el

final.

Alguns de nosaltres

febles.

Alguns de nosaltres

esnifarem

a JesuCRIST.

ALTRES NO.

Saber quelcom

és apuntar-se un tanto

i apuntar-se un tanto

és

necessari

així és

el beisbol

i així és

també

tota

la resta.  

TO LEAN BACK INTO IT

like in a chair the color of the sun

as you listen to lazy piano music

and the aircraft overhead are not

at war.

Where the last drink is as good as

the first

and you realized that the promises

you made yourself were

kept.

That's plenty.

That last: about the promises :

what's not so good is that the few

friends you had are

dead and they seem

irreplaceable.

As for the women, yu didn't know enough

early enough

and you knew enough

too late.

And if more self-analysis is allowed : is

nice you turned out well-

honed .

That you arrived late

and remained generally

capable.

Outside of that , not much to say

except you can leave without 

regret. 

until then, a bit more amusement, 

a bit more endurance, 

leaning back

into it 

like the dog who got across

the busy street : 

not all of it was good 

luck. 

DEIXAR-SE ENDUR CAP EL CENTRE 

Com en una butaca del color del sol

escoltes una lenta melodia de piano

i els avions que et sobrevolen el cap

no estan en guerra.

On les últimes copes són tan bones

com les primeres

i t'adones que les promeses

que vas fer-te s'han

mantingut.

És plenitut.

Això últim : sobre les promeses :

el que no és tan bo és que els pocs

amics que tenies

estan morts i semblen

irreemplaçables. 

Pel que fa a les dones : no en sabies prou 

quan era massa d'hora 

i vas saber-ne prou 

quan era massa tard. 

I si més auto-analisis m'és permès : és 

bo saber que vas sortir-ne ben 

despert . 

que arribaves tard 

i generalment et mantenies 

capaç. 

Apart d'això , no hi ha molt a dir 

excepte que pots marxar sense 

penediment. 

fins llavors, una mica més de diversió, 

una mica més de resistència, 

deixant-te endur 

cap el centre. 

com el gos que pot creuar 

un carrer ple de trànsit : 

no només fou bona 

sort. 

UN COR MALALT

Era una nit de lluna plena, i dormiem junts en un sofa desplegable. Era una nit de lluna plena i la lluna il·luminava plenament la cambra. Entre les cortines veiem els edificis que ens envoltàven i jo amb el braç estirat cap a ella, l'abraçava. I li mirava a la cara, que brillava enfosquida, pel reflex de la lluna, dorat, sobre els llençols. Però ella estava molt preocupada des d'una bona estona abans que el seu cor palpitava d'una manera exagerada. Els seus batecs sobrepassaven el nombre de batecs normals d'una persona. I em vaig decidir a fer alguna cosa al respecte. Vaig ficar les meves mans en el seu cos d'argila mullada i en vaig extreure el cor. Era un cor gros i pesat, d'un color vermell lluent. Notava entre les seves mans la seva palpitació exagerada, i vaig tenir una idea. Vaig agafar el rellotge-despertador de l'habitació, i els vaig apropar per tal de compenetrar-los. Però en lloc de calmar-se el seu cor gros, roig va accelarar-se nerviós. Jo em vaig espantar, perquè el nombre de batecs, ara superava amb escreix el nombre establert per la ciència. I vaig allunyar el seu cor del rellotge malvat. I maldant perquè no rellisqués el seu cor gros, roig, envoltat d'un líquid llefiscós, vaig fer via cap a la cuina, on un altre rellotge, més gros, més seriós, penjava. El vaig treure del seu clau i el vaig apropar al cor amb esforços, i aquest últim altre cop va accelarar-se veloç, i jo em vaig espantar. Però de cop mirant per la finestra, observant la lluna ho vaig comprendre. I seguint el meu instint vaig agafar el rellotge gros i seriós, i el vaig tirar a terra, un cop a terra hi vaig saltar a sobre. Tres cops secs i el rellotge va parar. I el cor va passar de cent quaranta revolucions a cent quinze. << És això el que haig de fer ! >> . I amb les dues mans sostenint el seu cor amb cura però corrent vaig arribar a l'habitació on sobre el llit ELLA seguia dormint tranquil·la, lleugerament fosca. Vaig agafar el petit despertador i vaig obrir la finestra, i sentint el fred colpejar-me la cara vaig agafar embranzida i vaig llençar el rellotge, lluny, amb força i per fi el cor va calmar-se. Aquell cor no volia saber-ne res del pas del temps. 

Les paraules justes

Vivre sa vie, Jean-Luc GODARD, 1962

La relació entre el pensament i la paraula es tan intens que no hi ha cap diferència. Quan pensem, parlem, i quan parlem, no fem més que pronunciar sense cap filtre els nostres pensaments. En aquest sentit, si les persones oscil·lem entre el silenci i la paraula és perquè els moments de silenci ens serveixen per planificar els moments de paraula. És a dir, forçosament hem de fer una pausa, aturar el nostre jo actiu què és qui parla, per retrobar-nos amb el nostre jo interior què és qui pensa, qui crea la nostra personalitat individual. I basculem entre aquests dos móns perquè certament parlar és reneixer, si entenem que cada vegada que parlem estem creant una vida nova, diferent a la que portem en silenci. Els mots seran els palaus on podrem construir una existència nova, lliurement constituida, creada per ser el racó perfecte per postrar-se a l'eternitat. Amb la condició d'haver trobat les paraules justes.

Poemes º

Tot i que el concepte d'art ha deixat d'existir. Ha mort ofegat per la enorme quantitat de veus discordants que amaguen i defensen el DISCURS ÚNIC d'aquesta societat malalta. La poesia i l'art segueix sent inalienable a les persones humanes, com un tret definitori de l'espècie. Doncs aquí alguns poemes d'Eudald Ferrer.

Esquitxo rimes per cada

bassal que trepitjo.

Només m'escolten

els vagabunds,

amb la mà

estesa.

Les gotes

que esquitxo

s'introdueixen / entren

en bosses de plàstic.

I transformen el color

de les mans

que les transporten.

Què és un poema ?

Què és un poeta ?

Les meves xancletes

han mullat totes

les jaquetes

de pell

i pelfa ,

i ara amb la meva poesia,

i la meva tristesa

aniré a jaure a l'herba.

Es fa complicat de trobar,

un oasis de tranquil·litat

entre la pressa de les coses.

L'autobús ha d'arribar a la parada,

el tren a l'estació,

el treballador a la feina,

l'empresari a l'empresa.

Es fa complicat de trobar,

un petit punt d'incertesa.

El pis s'ha de netejar,

La llum s'ha de pagar.

L'aigua l'hem d'estalviar.

I els diners pose'ls al banc.

Com es fa difícil de trobar

un petit racó de paciència

si entre clàxons i semàfors

ens hem complicat l'existència.

ЛЮБЛЮ В МАЯКОВСКИЙ

Люблю 

Обыкновенно так

Любовь любому рожденному дадена,—
но между служб,
доходов
и прочего
со дня на день
очерствевает сердечная почва.
На сердце тело надето,
на тело — рубаха.
Но и этого мало!
Один —
идиот!—
манжеты наделал
и груди стал заливать крахмалом.
Под старость спохватятся.
Женщина мажется.
Мужчина по Мюллеру мельницей машется.
Но поздно.
Морщинами множится кожица.
Любовь поцветет,
поцветет —
и скукожится.

Мальчишкой

Я в меру любовью был одаренный.
Но с детства
людьё
трудами муштровано.
А я —
убег на берег Риона
и шлялся,
ни чёрта не делая ровно.
Сердилась мама:
«Мальчишка паршивый!»
Грозился папаша поясом выстегать.
А я,
разживясь трехрублевкой фальшивой,
играл с солдатьём под забором в «три листика».
Без груза рубах,
без башмачного груза
жарился в кутаисском зное.
Вворачивал солнцу то спину,
то пузо —
пока под ложечкой не заноет.
Дивилось солнце:
«Чуть виден весь-то!
А тоже —
с сердечком.
Старается малым!
Откуда
в этом
в аршине
место —
и мне,
и реке,
и стовёрстым скалам?!»

Юношей

Юношеству занятий масса.
Грамматикам учим дурней и дур мы.
Меня ж
из 5-го вышибли класса.
Пошли швырять в московские тюрьмы.
В вашем
квартирном
маленьком мирике
для спален растут кучерявые лирики.
Что выищешь в этих болоночьих лириках?!
Меня вот
любить
учили
в Бутырках.
Что мне тоска о Булонском лесе?!
Что мне вздох от видов на море?!
Я вот
в «Бюро похоронных процессий»
влюбился
в глазок 103 камеры.
Глядят ежедневное солнце,
зазнаются.
«Чего, мол, стоют лучёнышки эти?»
А я
за стенного
за желтого зайца
отдал тогда бы — всё на свете.

Мой университет
Французский знаете.
Делите.
Множите.
Склоняете чудно.
Ну и склоняйте!
Скажите —
а с домом спеться
можете?
Язык трамвайский вы понимаете?
Птенец человечий
чуть только вывелся —
за книжки рукой,
за тетрадные дести.
А я обучался азбуке с вывесок,
листая страницы железа и жести.
Землю возьмут,
обкорнав,
ободрав ее,—
учат.
И вся она — с крохотный глобус.
А я
боками учил географию,—
недаром же
наземь
ночёвкой хлопаюсь!
Мутят Иловайских больные вопросы:
— Была ль рыжа борода Барбароссы?—
Пускай!
Не копаюсь в пропыленном вздоре я —
любая в Москве мне известна история!
Берут Добролюбова (чтоб зло ненавидеть),—
фамилья ж против,
скулит родовая.
Я
жирных
с детства привык ненавидеть,
всегда себя
за обед продавая.
Научатся,
сядут —
чтоб нравиться даме,
мыслишки звякают лбёнками медненькими.
А я
говорил
с одними домами.
Одни водокачки мне собеседниками.
Окном слуховым внимательно слушая,
ловили крыши — что брошу в уши я.
А после
о ночи
и друг о друге
трещали,
язык ворочая — флюгер.

Взрослое

У взрослых дела.
В рублях карманы.
Любить?
Пожалуйста!
Рубликов за сто.
А я,
бездомный,
ручища
в рваный
в карман засунул
и шлялся, глазастый.
Ночь.
Надеваете лучшее платье.
Душой отдыхаете на женах, на вдовах.
Меня
Москва душила в объятьях
кольцом своих бесконечных Садовых.
В сердца,
в часишки
любовницы тикают.
В восторге партнеры любовного ложа.
Столиц сердцебиение дикое
ловил я,
Страстною площадью лёжа.
Враспашку —
сердце почти что снаружи —
себя открываю и солнцу и луже.
Входите страстями!
Любовями влазьте!
Отныне я сердцем править не властен.
У прочих знаю сердца дом я.
Оно в груди — любому известно!
На мне ж
с ума сошла анатомия.
Сплошное сердце —
гудит повсеместно.
О, сколько их,
одних только вёсен,
за 20 лет в распалённого ввалено!
Их груз нерастраченный — просто несносен.
Несносен не так,
для стиха,
а буквально.

Что вышло

Больше чем можно,
больше чем надо —
будто
поэтовым бредом во сне навис —
комок сердечный разросся громадой:
громада любовь,
громада ненависть.
Под ношей
ноги
шагали шатко —
ты знаешь,
я же
ладно слажен,—
и всё же
тащусь сердечным придатком,
плеч подгибая косую сажень.
Взбухаю стихов молоком
— и не вылиться —
некуда, кажется — полнится заново.
Я вытомлен лирикой —
мира кормилица,
гипербола
праобраза Мопассанова.

Зову

Поднял силачом,
понес акробатом.
Как избирателей сзывают на митинг,
как сёла
в пожар
созывают набатом —
я звал:
«А вот оно!
Вот!
Возьмите!»
Когда
такая махина ахала —
не глядя,
пылью,
грязью,
сугробом,—
дамьё
от меня
ракетой шарахалось:
«Нам чтобы поменьше,
нам вроде танго бы...»
Нести не могу —
и несу мою ношу.
Хочу ее бросить —
и знаю,
не брошу!
Распора не сдержат рёбровы дуги.
Грудная клетка трещала с натуги.

Ты

Пришла —
деловито,
за рыком,
за ростом,
взглянув,
разглядела просто мальчика.
Взяла,
отобрала сердце
и просто
пошла играть —
как девочка мячиком.
И каждая —
чудо будто видится —
где дама вкопалась,
а где девица.
«Такого любить?
Да этакий ринется!
Должно, укротительница.
Должно, из зверинца!»
А я ликую.
Нет его —
ига!
От радости себя не помня,
скакал,
индейцем свадебным прыгал,
так было весело,
было легко мне.

Невозможно
Один не смогу —
не снесу рояля
(тем более —
несгораемый шкаф).
А если не шкаф,
не рояль,
то я ли
сердце снес бы, обратно взяв.
Банкиры знают:
«Богаты без края мы.
Карманов не хватит —
кладем в несгораемый».
Любовь
в тебя —
богатством в железо —
запрятал,
хожу
и радуюсь Крезом.
И разве,
если захочется очень,
улыбку возьму,
пол-улыбки
и мельче,
с другими кутя,
протрачу в полночи
рублей пятнадцать лирической мелочи.

Так и со мной

Флоты — и то стекаются в гавани.
Поезд — и то к вокзалу гонит.
Ну а меня к тебе и подавней —
я же люблю!—
тянет и клонит.
Скупой спускается пушкинский рыцарь
подвалом своим любоваться и рыться.
Так я
к тебе возвращаюсь, любимая.
Мое это сердце,
любуюсь моим я.
Домой возвращаетесь радостно.
Грязь вы
с себя соскребаете, бреясь и моясь.
Так я
к тебе возвращаюсь,—
разве,
к тебе идя,
не иду домой я?!
Земных принимает земное лоно.
К конечной мы возвращаемся цели.
Так я
к тебе
тянусь неуклонно,
еле расстались,
развиделись еле.

Вывод

Не смоют любовь
ни ссоры,
ни вёрсты.
Продумана,
выверена,
проверена.
Подъемля торжественно стих строкопёрстый,
клянусь —
люблю
неизменно и верно!

                                      В. МАЯКОВСКИЙ